разбитый объектив на холодном кафеле; дрожь в пальцах, выдающая себя за художественный приём; эхо шагов в пустом коридоре; свет в дальней комнате как ложь о том, что не один; тепло чужих ладоней, ловящих в падении, которого не ждал.

вдохновение сонхо заканчивается на полувздохе. новая камера - вдребезги. осколки стекла на дорогом кафеле складываются в узор, похожий на кардиограмму, остановку сердца. его снимки раньше были кристально чёткими, резали правду по лицу. теперь же лёгкая смазанность, дрожь уставших рук - не новый приём. эти кадры не стереть, даже если уничтожить плёнку. они впечатаны под веки. мир двоится, как бракованный негатив, и земля уходит из-под ног. в его комнатах гуляет эхо; он ходит по ночному дому босиком, слушает, как звучат собственные шаги, и специально оставляет свет в дальней спальне.

кто-то живой появляется молниеносно. он не выглядит как спасение, скорее, как неопознанный кадр - размытый фокус, засвет по краям. там, где должна быть беспросветная тьма, вдруг проступает чужой силуэт. подходит ближе с каждой встречей. ты не должен замечать его, сонхо. электронный замок знает только семья. но дверь чаще всего открывает джэ, будто возвращается домой после тяжёлого дня. тишина взрывается чужим дыханием, громкими шагами, слишком непривычными для пространства. резкие звуки бьют по ушам, но его руки - тёплые, невозможные, подставляются в самый последний момент. он считывает информацию с твоих глаз и оказывается рядом за секунду до падения. впервые за долгое, бесконечно долгое время пак снимает не пустоту. он наводит резкость на того, кто дышит в ответ.